«Самое главное — сказку не спугнуть». Мысли вслух писателя Ильи Полякова о спектакле по Экзюпери

Мои отношения с Экзюпери, да простит читатель некоторую фривольность формулировки, завязались в детстве — с пластинки, хранившей несколько урезанную историю Маленького принца. К винилу полагался диафильм, но его почему-то в нашей коллекции не было. Так что все грустные, старые, чахлые барашки и удавы с желудками, набитыми слонами, никак тогда не визуализировались. Восприятие шло исключительно на слух и давало полную свободу воображения. Единственная картинка с персонажем находилась на конверте — рыжеволосый вихрастый парнишка в зеленом долгополом пальто и с плохенькой шпагой, выгнутой от легкого упора в ненадежную твердь некой планеты.

Книжку же я приобрел уже самостоятельно и много позднее, в старших классах, в каком-то случайном привокзальном магазине Волгограда. И сразу обнаружил (вот прямо в поезде), что ни «Южный почтовый», ни «Цитадель», ни «Планета людей» даже близко не напоминают ту чудесную сказку-притчу, которой в свое время внезапно и бесповоротно очаровался мир. Нет, Антуан де Сент-Экзюпери всегда и вполне заслуженно считался писателем высокого уровня и не позволял себе графоманских историй с остросюжетной начинкой. Всё, что выходило из-под его пера, крайне талантливо и предельно серьезно. Просто «Маленький принц» стоит особняком. Не только в творчестве французского автора, но и в литературе в целом. Так перетряхнуть человеческую душу, используя вроде бы простые, очевидные и даже в где-то банальные вещи, не применяя ни высокопарных монологов, ни цветистых описаний природы, приуроченных к переживаниям героев, способен лишь гений. А потомок французского дворянства, выбравший судьбу профессионального летчика, как раз и оказался тем затребованным выбором судьбы.

Так что не удивляйтесь моей пристрастности. Один из признаков действительно великой книги — предельно личный характер ее нарратива. Причем как для автора, так и для его читателя. Эту сказку я очень люблю. А любые бездарные попытки ее интерпретаций — нет.

Пару лет назад я совершил личное открытие — СТЭМ Муромцевского лесотехнического техникума. Тогда удалось побывать на спектакле «Медный всадник», поставленном силами этого студенческого театра на сцене местного ДК. И моментальное очарование коллективом и его работой, похоже, обернулось страхом разочарования: я пропустил год, сторонясь пьесы на основе гоголевских «Мертвых душ». Кажется, я боялся споткнуться и растерять ту радость, тот душевный заряд, полученный от изначально увиденного сценического действа.

На сей же раз друзья меня убедили, что нерешительность только вредит и способствует возвеличиванию собственных комплексов, так что любая эмоция в таком деле верой и правдой послужит наработке жизненно необходимого опыта, без которого, как известно, и человек-то не человек. Так что мне, считайте, снова повезло. В первый день апреля я побывал на спектакле по «Маленькому принцу» Экзюпери. Кажется, то оказался третий показ.

Локация привычная, режиссер знакомый, техническое обеспечение вроде прежнее, и даже кого-то из состава труппы удалось признать. Хотя основная масса актеров, конечно, влилась в коллектив недавно: учебный процесс ожидаемо и надежно обеспечивает текучку кадров. Так оно и интереснее: неопытность могла обернуться любопытным штришком, оттенявшим режиссерскую работу, способным показать изнанку театрального ремесла, редко признаваемую зрителем. Только ожидания новые.

Снова театр, начинающийся с фойе. Бумажные программки, похожие на крохотные плакаты, немного погодя обернувшиеся на сцене самолетиками. Потом кратковременное ожидание в зале, наполненное зрительской суетой. Следом положенные звонки. И чудо доброты, хлынувшее со сцены, как только занавес открылся. Свет, дым, неподвижные в начале действа актеры, закадровый голос, музыка, минималистичный реквизит, почти монохром оформления представленной картинки и обаяние доброй сказки, понятной любому человеку, обладающему сколь-нибудь открытой душой.

Понятное дело, что все актеры непрофессиональные, с минимумом опыта. Оттого и голоса дрожат, и блоки эмоциональные чувствуются. Зато у каждого персонажа своя огранка, свои интонации, свой характер — режиссер потом говорила, что специально не травила актеров своим видением героев, дозволяя исполнителям максимум свободы. Конечно, где-то имели место сбивки в хореографической компоненте, вроде мелькали мелкие неточности при передвижении реквизита внутри мизансцен. Но всё это странным образом не мешает, не раздражает. И довольно скоро вообще теряется, стаивает, перестает замечаться. И даже непонятно, почему — то ли актеры освоились на сцене и одолели волнение, то ли происходящее захватило и оградило от всего земного, настоящего. Началась магия.

Я понимаю, что Судогда и Муромцево не избалованы искусством в любом его проявлении. Это вполне себе типичная провинция, причем театральная тоже. Оттого ярче ощущение обретения самородка, способного принадлежать всем, каждому — только посмотри в нужную сторону. Оттого честные всхлипы в зале и частые слезы в уголках глаз иных зрителей — оно никак не стыдно. Это тоже бриллианты своего рода, чистая драгоценность мира нематериального.

Уже ближе к ночи, после спектакля, продолжая делиться впечатлениями с друзьями, мы удивлялись тщательной проработке представления. Хотя исходник, увы, сократили. Пропали баобабы и пьяница, сцена у колодца и какие-то отдельные реплики — сказывались ограничение по времени и недобор актерского штата. Но всё это никак не разбивало целостности рассказанной истории — сценарист и режиссер (в нашем конкретном случае это один человек) оказался на высоте. Иные «чеховские ружья» палили неоднократно и метко. Упомянутые уже программки-самолетики, переквалифицированные в планетарные спутники; яркие шарфики, рисовавшие барханы в пустыне и отсылающие к авторским иллюстрациям сказки; деревянные кубы, которые по мере необходимости играли роль планет, закапотированного авиационного двигателя, хранилища реквизита и даже оборачивались своеобразной помесью ящика Пандоры и шляпы иллюзиониста — всё это вроде и считывалось легко, и в то же время поражало распробованным символизмом. Так зеркальный шар, то выходящий на передний план, то удаляющийся ближе к сценическому заднику, регулярно превращался в звезду, учебную иллюстрацию небесной механики, символ ускользающей мечты и даже скопление звезд. При этом ничего сложного вроде бы не использовалось. Внешне всё выглядело просто и легко.

Честно говоря, совокупность увиденного никак не располагала к анализу и детальной проработке сценарных или режиссерских находок — спектакль не распадался на составляющие, но воспринимался монолитным, гармоничным, живым. И его хотелось не препарировать с целью разборки на составляющие, а просто воспринимать как нечто особое на уровне эмоций, неосознанных ассоциаций, личных воспоминаний. При этом хотелось единовременно и нырнуть в давно прошедшее, почти забытое невозвратное детство, и остаться взрослым. Потому что ребята из непрофессионального театра вполне профессионально напомнили нам о доброй сказке, написанной человеком, который когда-то научил человечество смело смотреть на звезды и ценить их индивидуальность при всей простоте и незатейливости как видимого, так и кажущегося мира.