Биография города в разгар войны с Наполеоном. Владимир в авангарде истории

Чаще всего под словом «история» мы понимаем жизнеописание неких деятелей эпохи, чьи образы порой доходят до нас в лучшем случае портретами и гравюрами со страниц учебников, а то и одной-единственной обиходной строчкой в запыленном архиве или не доходят вовсе.

Эти образы живут в нашем сознании отдельной жизнью и невольно наполняются качествами, иногда имеющими мало общего с оригиналом, а зачастую и вовсе превращаются в сплошные отсылки без содержания. Тем не менее такие жизнеописания людей складываются в уже новые истории: мест, городов, стран и континентов. Прошлое становится легендой, легенда превращается в миф. Любопытно, а какое влияние оказали действующие лица войны с Наполеоном 1812 года на биографию нашего города?

vladmuseum.ru

Еще за месяц до событий на Бородинском поле в ответ на императорские манифесты о создании внутренних ополчений 24 июля (5 августа) было созвано общее собрание дворян Владимирской губернии под предводительством князя М. П. Волконского. Здание бывшего Дворянского собрания было расположено на Большой Московской, 33.

Близость к Москве обязывала комплектовать ополчение первоочередно. Его командующим был назначен помещик села Сима Юрьевского уезда князь Борис Голицын. Одновременно были созданы два комитета: по сбору и вооружению людей и по приему пожертвований. К началу сентября удалось снарядить около 15 тысяч воинов, разделенных на шесть конных и пеших полков, при общей численности крепостных крестьян губернии в 312 тысяч. В статье историков С. Капошиной и А. Козловой приведена таблица, показывающая состав каждого из полков по округам.

prlib.ru

Тогда же, в начале сентября, владимирские полка выступили в поход. Их главной задачей была охрана приграничных рубежей губернии, что выражалось в стычках ополченцев с отрядами французских фуражиров и мародеров. Ища провиант и снабжение, последние часто совершали вылазки в сопредельные восточные уезды. Например, из донесений особо отличавшегося позднее командира 4-го полка Н. П. Поливанова можно узнать о занятии неприятелем Богородска (с 1930 года Ногинск. — Прим. ред.) и Дмитрова.

Нужно признать, что, хотя владимирские ополченцы и не принимали участия в крупных сражениях, со своими задачами в рамках общей кампании они справились. Однако подавляющие потери, как это было тогда заведено, приходились отнюдь не на поле брани. Серьезно пострадав от болезней и голода во время изнурительных переходов, из 15 тысяч выступивших с места нынешней Соборной площади домой к 1814 году сумели вернуться меньше половины — 6 945 человек.

Но той череде трагических событий предшествовала и другая. Издавна связывая Москву с востоком империи, Владимир стоял на Сибирском тракте, частью которого была печально известная, проходившая прямо через центр города (по нынешним улицам Б. Московской и Б. Нижегородской) каторжная дорога Владимирка. В том же начале сентября до владимирского губернатора А. Н. Супонева вместе с беженцами дошли неутешительные известия об оставлении Москвы. По всему городу тянулись бесчисленные обозы с ценностями, вывезенными из теперь уже вспыхнувшей Первопрестольной горожанами, которые переправлялись на восток, в Нижний Новогород, и, наконец, ранеными солдатами и офицерами. Людьми были переполнены все городские дома и даже близлежащие селения, не говоря уже о больницах и госпиталях. Из-за такой скученности всерьез появилась угроза возникновения эпидемий, новых несчастий и бедствий.

В числе москвичей, уехавших тогда во Владимир, оказался и Михаил Сергеевич Волконский, чья племянница, Мария Николаевна Волконская, впоследствии станет матерью Л. Н. Толстого. По дороге или уже по прибытии старый гвардейский отставной офицер тяжело заболел и, видимо, остался в одном из городских домов. Судьба привела во Владимир и другого Волконского — сына Михаила Сергеевича, Дмитрия Михайловича, генерал-лейтенанта, участника обеих последних русско-турецких войн, швейцарского похода А. В. Суворова и кампании 1806 — 1807 годов. Узнав о болезни отца, младший Волконский задержался здесь вплоть до его смерти 6 октября, о чем оставил следующую дневниковую запись: «И так привел меня бог сюда во Владимир, чтобы быть свидетелем ево кончины». Могила старого Волконского и по сей день остается одним из старейших захоронений Князь-Владимирского кладбища.

Немногим ранее, не доехав до Нижнего Новгорода, во Владимире вынужден был остаться и 25-летний майор Д. Н. Голицын, тяжело раненный осколком гранаты в Бородинском сражении. В 1912 году газета «Старый владимирец» написала о захоронении у Вознесенской церкви праха «действительного камергера Двора Е. И. В., майора Ахтырского Гусарского полка, князя Дмитрия Николаевича Голицына». Его, к слову, порой называют прототипом Андрея Болконского из романа «Война и мир».

Волей случая оказался во Владимире известный художник и портретист Сальваторе Тончи, итальянец по происхождению, на пути в город чуть было не принятый местными крестьянами Александровского уезда за французского шпиона из-за незнания русского языка. Позднее в память о своем пребывании здесь Тончи написал для владимирского Успенского кафедрального собора масштабное полотно «Крещение Руси».

В то время ненароком остался во Владимире и заболевший на марше Александр Сергеевич Грибоедов, тогда корнет Московского гусарского полка. Его мать и сестра снимали в городе квартиру. Недолгое время вместе со своей семьей находилась здесь и Анна Петровна Керн, которой уже другой Александр Сергеевич в будущем посвятит стихотворение «К***», более известное как «Я помню чудное мгновенье...»

Наконец прибыл во Владимир сам Ф. В. Ростопчин, один из виднейших сановников еще павловской эпохи, попавший при новом императоре в опалу, а в мае 1812 года назначенный генерал-губернатором Москвы, — фигура более чем противоречивая. До самого конца своей жизни Ростопчин вынужден был отмахиваться от обвинений в отдаче приказа московским поджигателям. С этой целью он написал брошюру «Правда о пожаре Москвы». Но то было после. Теперь же Федор Васильевич, московский генерал-губернатор, вместе со всей своей свитой, канцелярией и прислугой поселился в доме генерал-губернатора уже владимирского на улице Большой Московской, 62.

Но если о вине Ростопчина в большом пожаре можно спорить бесконечно, то кляузы современников на другого крупного начальника — Михаила Богдановича Барклая-де-Толли, командующего 1-й Западной армией, начавшего широкомасштабное отступление еще до прихода М. И. Кутузова, а теперь отставленного из-за болезни и тоже очутившегося во Владимире, — кажутся совсем необоснованными.

Интересно, что его величество случай невольно привел в земли Владимирской губернии командующего и 2-й Западной армией, самого ярого критика Барклая, произведенного с ним в один день в генералы от инфантерии, — Петра Ивановича Багратиона. В Бородинском сражении он получил смертельное ранение. 7 (19) сентября полководца перевезли в село Сима Юрьевского уезда, в имение уже знакомого нам командующего владимирским ополчением Б. А. Голицына, где 12 (24) сентября Багратион умер от мучительной гангрены. По легенде, перед смертью он успел попросить у Барклая прощения.

Так Лев Толстой, внучатый племянник скончавшегося во Владимире М. С. Волконского, описывал знамение, явившееся Пьеру Безухову в ночном небе над зимней Москвой. «Большая комета» взаправду была столь яркой, что ее зловещий фосфорический блеск на протяжении многих месяцев легко был виден невооруженному глазу. И хотя 1812 год Толстого — отдельный «миф», в ретроспективной оценке этого прекрасного небесного тела как предвестника будущей страшной трагедии писатель оказался предельно точен.

В те же далекие роковые годы наш город наравне с другими акторами эпохи — от первого сановника империи до последнего безымянного крестьянина — внес в историю часть и своей биографии, потому что для сыгранности симфонии исторического процесса важна каждая партия, и не всегда эта партия должна быть ударной.