Керамика вместо рукописей: как владимирский филолог стал заведовать лабораторией в Хайфе

— Это случилось в 2016 году. Я тогда с женой и ребенком жил в Подмосковье. Как фрилансер занимался переводами, редактированием, литературной работой. Главной причиной нашего отъезда я бы назвал склонность к авантюрам. (Смеется.) На тот момент родителей уже не было в живых, в России нас ничего не держало. Мы подумали: а почему бы и нет? Я по своим убеждениям космополит и считаю государственные границы досадным недоразумением. А побывать на Ближнем Востоке всегда хотелось. Вот так собрались и поехали. Гражданство сделали довольно быстро: по израильским законам оно нам полагается. Всего от момента решения до того, как мы оказались на древней земле, прошло восемь или девять месяцев.

— Как ни странно, самым сложным оказалось разобрать вещи. За годы жизни в Подмосковье мы их накопили невероятное количество. Обросли, так сказать, всяким хламом, и всё это требовалось куда-то деть. Естественно, при переезде наш багаж был ограничен, поэтому часть просто вынесли на помойку к огромной радости нуждающихся. Что-то убрали в подвал. В частности, до сих пор в России остается большая часть моей библиотеки, о чем я очень сожалею.

— Мы приехали вечером, а на следующий день вышли гулять с дочерью. Увидели пальмы, кусты олеандра. А еще мангуста и желтого скорпиона. Не то чтобы мы их тут часто видим, так что в первый день нам повезло.

— Два месяца назад я побывал в Москве и в городе Лыткарино, где мы обитали, и понял, что не соскучился. Вернувшись обратно, ощутил огромное облегчение. Афула — тихий провинциальный город. Ее хоть и называют столицей Изреельской долины, но в ней нет ничего, кроме деревень. Когда мы только-только сюда приехали, то поселились на окраине, сразу за нашим домом начинались поля. Мы выходили в них, и оттуда открывался вид на Назарет, на гору Фавор, которая находится от нас в 12 километрах. Рядом рощи оливковых, грейпфрутовых и миндальных деревьев. На улицах тихо, спокойно, жарко, чисто. Ну, в общем, нам очень понравилось после Москвы, где всё время шумно и грязно. Здесь жизнь будто немножко сонная, но нас это совершенно устраивает.

— Первоначально я рассматривал изучение лингвистики. В России я получил кандидатскую степень по литературоведению и думал, может, мне сделать упор именно на языкознании? Но потом посмотрел, чем занимаются местные лингвисты, и понял, что мне это не очень интересно. В археологию я сначала попал в качестве волонтера. Поучаствовал в нескольких раскопках и подумал: а что бы и мне не выучиться? И где-то через год после приезда я поступил в Хайфский университет на факультет археологии.

— На самом деле мой рабочий день выглядит довольно скучно. Если кто-то думает, что археологи — это такие Индианы Джонсы, которые находят золотые статуэтки и спасаются от преследователей, то на деле всё не так.

Археологи даже копают не то чтобы очень много, большая часть времени уходит на написание всевозможных отчетов, обработку материалов и так далее и тому подобное. Вот мне как заведующему лабораторией приходится заниматься довольно скучными делами: покупать оборудование для раскопок или общаться со специалистами, экспертами, чтобы они нам помогали.

Это, скажем так, моя менеджерская ипостась. Но есть еще и вторая — исследовательская. Я специалист по керамике классических периодов. Как известно, при археологических раскопках самая частая находка — это именно фрагменты керамики. По ним я могу более или менее точно датировать слой, в котором осколки изделий были найдены.

Конечно, раскопки тоже случаются. Но большую часть времени я сижу в лаборатории, и меня это совершенно устраивает.

— Самое экстремальное — это жить в полевых условиях две недели без доступа к удобствам. Мыться из бочки и тут же копать. Жара плюс сорок. А еще постоянные соседи — змеи и скорпионы. Но мы их не трогаем и они нас не трогают. Иной раз вокруг палаток по ночам разгуливают шакалы — вот это прикольно. Но экстремальным я бы это не назвал, просто необычно.

А неожиданные находки случаются всё время. Для меня было очень волнительно, когда во время раскопок в Бейт-Шеарим на моем участке обнаружили отверстие в земле. Когда мы туда проникли, то оказалось, что это начало большой и разветвленной системы подземных ходов. Не сказать, что большая редкость — таких подземных систем в Израиле довольно много. Но всё равно проникнуть туда, где люди до этого не были как минимум 1500 лет, — необычный опыт.

Еще был случай. Мы с одним товарищем работали в местечке под названием Хорват Амудим, и там на большой глубине обнаружили два алтаря. Это довольно редкое явление. Такие симпатичные маленькие алтарики для благовоний. А недавно мой коллега и сосед по лаборатории нашел в городе Гиппос на берегу Галилейского моря клад золотых монет византийского периода.

— Ребятне здесь можно всё. Их не принято ругать, разрешается стоять на ушах в общественных местах, скандалить, кричать, радоваться, проявлять любые эмоции. Если начнешь их за это отчитывать — тебе еще и замечание сделают.

Можно в магазин прийти, где скажут: «Какие классные малыши!» и угостят их конфетами, соком или чем-то еще. Но это, конечно, имеет и свои последствия. Мне вот, если честно, жалко учителей в школах, потому что дети, особенно в младшей школе, что называется, дают им прикурить. Судя по тому, что рассказывает моя старшая дочь, на уроках они просто стоят на ушах. Что интересно, казалось бы, в таких условиях дети должны вырастать избалованными, но этого почему-то не происходит.

— С детьми дома говорим, естественно, по-русски. Они ощущают себя русскоязычными израильтянами. Одно другому не противоречит, учитывая, что израильтяне — среда вообще очень неоднородная. Здесь есть, допустим, ашкеназы — европейские израильтяне, есть сефарды — испанские евреи, есть эфиопы, марокканцы. При этом в Израиле так много русскоязычных, что старшая дочь легко находит компанию среди своих. А средняя в детском саду и вовсе не чувствует границ: она отлично ладит с детьми, на каких бы языках они ни говорили.

— В первые годы я не мог принять три вещи: то, что местные пьют ледяную воду, едят недозрелые фрукты и добавляют лук как минимум в половину блюд.

— Нескольких вещей. Не хватает лесов и больших водоемов: рек и озер. Здесь есть море, конечно, но рек почти нет — везде пустыни. Леса, конечно, есть, но, боже мой, что это за леса? Так, пародия.

А еще, кстати, очень не хватает железных дорог. Таких, чтобы можно было сесть в поезд и ехать куда-нибудь несколько суток. Израиль страна маленькая, из одного конца в другой можно добраться за четыре часа.

Скучаю, конечно, и по Владимиру. В конце концов, это город, где прошли, пожалуй, самые яркие и эмоциональные годы моей жизни. Я часто вспоминаю наш филологический факультет и корпус у Золотых ворот. У каждого человека в жизни есть какое-то самоотождествление — то, кем он сам себя считает. И если спросить меня, то я до сих пор считаю себя выпускником владимирского филфака.

Надеюсь, что в ближайшее время у меня получится хоть ненадолго сюда приехать: прогуляться по местам «боевой славы», показать своим детям место, где вырос их папа. И, конечно, побывать в поселке, где я родился.